На главную
 
 
42. В должности инструктора Причудья

Из правления Союза Русских просветительных и благотворительных обществ в Эстонии (Таллинн) осенью 1928 года в 'Святогор' поступило предложение выделить кандидатуру наиболее энергичного, толкового организатора по всем видам внешкольной работы, сведущего в театральном деле на свободную вакансию инструктора по внешкольному образованию в Причудье.
Правление 'Святогора' предложило две кандидатуры - Федора Тарасовича Лебедева и меня. Выбор пал на Лебедева. Который спустя год был переведен на такую же должность в Принаровье, а на освободившееся место в Причудье с 13 декабря 1929 года назначили меня.
Русскую деревню я знал плохо. В антрепризе Зейлера несколько раз со спектаклями выезжал в Принаровье. Мое знакомство с деревнями Принаровья заключалось в том, что к вечеру труппа приезжала в народный дом, играла спектакль и на следующий день рано утром возвращалась в Нарву.
В Причудье я вообще не бывал. Знал только как газетчик, что его в большинстве населяют старообрядцы, что они в силу своих религиозных убеждений ярые противники культурно-просветительной работы и препятствуют молодежи посещать и заниматься в народных домах. Из этого я сделал вывод, что старообрядческий фанатизм явится серьезным препятствием в моей инструкторской работе.
Перед отъездом из Нарвы у меня произошла встреча с Ф. Т. Лебедевым, который работал инструктором в Причудье около года. Я попросил его поведать мне, какие трудности он испытывал во время пребывания на берегу Чудского озера, что мешало заниматься с молодежью, в чем выражалось противодействие старшего населения и что им предпринималось для успешного преодоления сопротивления.
- По правде сказать, не так страшен черт, как его малюют, - отвечал Лебедев, - бывало всякое, старикам приходилось доказывать, с ними спорить, чтобы привлечь к культурно-просветительной работе молодежь, не везде удавалось выходить победителем, и все же положительные результаты давали о себе знать, приходили на лекции, посещали библиотеку, участвовали в спектаклях. Трудностей было немало, но ведь без них не обойдешься, такова работа. Одно могу сказать, времена меняются, причудская деревня не та, что была двадцать - тридцать лет назад, молодежь выходит из подчинения стариков, освобождается из под влияния старообрядческого уклада жизни, сама ратует за просвещение:'
Чтобы вооружиться хотя бы основными знаниями о быте и нравах старообрядцев, перед отъездом в Причудье перечитал романы Мельникова-Печерского 'В лесах' и 'На горах', списался с проживающими в Причудских деревнях в должностях учителей соучениками по гимназии и товарищами по университету З. И. Логусовой в Посаде-Черном, В. К. Розановым в Носу и А. Д. Оберпалом в Кольках. От них вскоре получил ответы с приглашением безбоязненно ехать, обещанием оказать во всем содействие и поддержку.
В историко-этнографическом исследовании 'очерки этнической истории Причудья' А.Моора рассказывает об этом крае:
'Причудье представляет собой, в основном, низину Чудского озера, которая на северо-востоке переходит непосредственно в нарвско-лужскую низину. В позднеледниковое время чудская впадина была занята водами древнего чудского водоема, уровень которого был значительно выше уровня современного озера. Поэтому в Причудье преобладают песчаные, крайне малоплодородные почвы'.
Делее А.Моора рассказывает о населении Причудья:
'В зоне Причудья издавна соприкасались друг с другом разные этнические группы и культуры. К I тысячелетию до н.э. западнее Чудского озера сложились древнеэстонские племена, восточнее же родственная им водь. В середине I тысячелетия н.э. в среду водских племен с юга из Приднепровья проникли восточнославянские племена - кривичи. Во второй половине этого же тысячелетия небольшая группа водских переселенцев перешла на западное побережье Чудского озера и переселилась в песчаных, лесистых местах, не заселенных эстонцами. Важнейшими источниками истории заселения западного Причудья являются данные ревизий, проведенных польскими властями в конце XVI века и шведскими властями в XVII веке. Представляется вероятным, что на песчаном западном берегу Чудского озера так же, как и на северном его берегу до XIII-XIV веков не было постоянного населения. До тех пор на озере шел только сезонный лов рыбы. На берегах стояли легкие рыбачьи сарайчики, в которых на время сезона останавливались рыбаки. По сообщении хроники в 1367 году люди тартуского епископа и ливонского ордена уничтожили легкие постройки русских рыбаков. По данным польских ревизий, в конце XVI века на западном побережье Чудского озера на месте существующих поныне деревень жило уже немногочисленное постоянное рыбачье население - малоземельные и безземельные крестьяне, отправляющие свои повинности рыбой и деньгами. В XVI веке в северной части западного побережья Чудского озера между деревнями Логозо и Омеду примерно пятую часть жителей составляли русские крестьяне. В начале XVII века на опустошенные шведско-польскими войнами земли Причудья пришло значительное количество новых русских поселенцев. Большинство позднейших русских жителей деревень Причудья ведет свое происхождение от поселенцев, пришедших в конце XVII и в начале XVIII веков. На берег Чудского озера от Логозы до Вороньи и острова Пирисаара переселилось большое количество русских старообрядцев. Много переселенцев прибыло с Витебщины, другая часть из Новгородской и даже из Тверской губерний. К началу XIX столетия на западном берегу Чудского озера вырос целый ряд больших, иногда переходящих непосредственно одна в другую, деревень, которые стоят и по сей день.
Рыболовство занимало большое место в экономике причудского населения. Вплоть до XIII-XIV веков на озере происходил, главным образом, сезонный лов рыбы. С укреплением феодальных отношений тони были захвачены феодалами и предоставлены в пользование крестьянам, посаженным на побережье. Располагая небольшим участком малоплодородной земли, причудцы продавали рыбу в городах или обменивали ее у крестьян соседних земледельческих районов на хлеб. Рыболовство в Причудье развивалось неравномерно. Лучшими рыбаками уже в XV и XVI веках считались пирисаарцы. Заметно меньше развито было рыболовство в северных районах побережья, жители которых занимались сельским хозяйством и посезонно уходили на отхожие промыслы.
В развитии огородничества в Прибалтике значительную роль играл пример русских огородников-отходников, заводивших на летний сезон огороды в пригородах Тарту, Таллинна и др. городов. Широко занималось огородничеством также русское население Причудья, у которого разведение овощей сочеталось с другими занятиями. Здесь, начиная с весны, мужчины уходили на каменные строительные работы в города, или уже весной уезжали из дома на рыбную ловлю. Оставшиеся дома женщины были летом сравнительно свободны. На их плечи ложились в основном все работы на огородах. Во второй половине XIX века у русских западного побережья Чудского озера огородничество приняло промысловый характер. Огороды, расположенные на песчаном береговом валу озера, получали из года в год обильные удобрения. Жителями были выработаны и развиты методы интенсивной обработки почв, благодаря чему огороды давали высокие урожаи. Сажали, главным образам, лук, морковь, цикорий. Овощи продавали или обменивали на хлеб у эстонских крестьян, частью отправляли на городские рынки.'
Характерно, что берега Чудского озера являлись единственным местом расселения старообрядчества прежней Эстляндской губернии. Церковная реформа при патриархе Никоне в XVII веке, вызвавшая раскол среди православия и гонения на непризнававших православных реформистов, заставила многих бежать на окраины России.
Причудье во время бегства старообрядчества из центральных районов России представляла из себя малонаселенную местность с редкими дорогами, густыми непроходимыми лесами, топкими болотами. Рыбные богатства озера, охота обеспечивало пришельцев безбедным существованием и, что самое главное, позволяло беспрепятственно исповедовать религиозные убеждения. Лишь позднее, когда край обжился, стало известно о пребывании здесь старообрядчества. К тому времени наладилось пароходное сообщение по Эмбаху и озеру между Юрьевым (Дерптом) через Сыренец с Нарвой. Экономика края поднялась с прокладкой шоссейной дороги и узкоколейной железной дороги в 1927 году между станцией Сонда и Пасадом-Черным (Мустве).
'Раскольники, называющие себя 'старообрядцами' или 'староверами', - писал известный русский писатель П. И. Мельников-Печерский, - т.е. все те, которые отделились от церковного единения по поводу исправления обрядов, произведенного патриархом Никоном, иначе все отделы поповщины и беспоповщины, не принимают икон живописных и нового письма, но старым, а некоторые только даже и новым, но иконописным, поклоняются. Когда с течением времени у раскольников перемерли попы старого ставления (т.е. посвященные в сан до исправления церковных книг Никоном), тогда одна часть противников Никоновской реформы, признавая необходимость священников для совершения таинств, стало принимать к себе попов нового ставления, т.е. рукоположенных после Никона. Другая часть раскольников отвергла совершенно священство, объявив, что священный чин повсюду упразднен, и потому таинств больше нет, кроме крещения и исповеди, которые, на основании канонических правил, в случае крайней нужды, разрешено совершать и мирянам. Впоследствии, когда раскол уже развился, существенными, характеристическими чертами его сделались безграничное, возведенное на степень догмата уважение к старине, к преданию, в особенности к внешним религиозным обрядам, стремление подчинить этому преданию все условия гражданского, общественного и семейного быта, неподвижность жизни общественной, отвержение всякого прогресса, холодность ко всем успехам развития народной жизни, нелюбовь ко всему новому, а в особенности к иноземному, и, наконец, глубокая, ничем непоколебимая вера в святость и непогрешимость всякого внешнего обряда, всякого предания, которое носят на себе печать дониконовской старины и старой народности. Они слепо и не размышляя благоговеют только перед внешностью, перед обрядом давно умершей старины. Симпатии их только в ней одной, оттого на современное состояние общества они смотрят, как на состояние упадка, и, вместе с тем, как на отвержение русской народности, а на будущее, как на еще больший упадок. Петр I, при всей широте принадлежавшего ему воззрения на свободу совести, для раскольников, и только для одних их, признавал нужною и даже необходимою строгость. Петр полагал, что в раскольниках, именно в них одних, кроется корень противления его преобразованиям. В этом убеждении он не мог смотреть на раскольников иначе, как 'на лютых неприятелей государю и государству, непрестанно зло мыслящих', как выразился он в одном из многочисленных своих указов:'